Приглушённый интерьер читального зала с тёплым светом, книжными полками и деревянными столами, спокойная атмосфера

Издание о культуре, искусстве, иллюстрации и фотографии. Авторские материалы, обзоры и размышления о визуальном мире.

Зачем композиторы включают в партитуру бытовые шумы

Обычный скрип стула, щелчок выключателя, гул холодильника или фрагмент радиопередачи редко кажутся музыкальными событиями. Тем не менее композиторы давно переносят их в партитуру, где они получают ритм, тембр, динамику и место в драматургии. Такой ход превращает фон повседневности в художественный материал и заставляет слушателя заново настроить восприятие.

Речь идёт не об иллюстрации быта и не о попытке воспроизвести в записи чей-то голос. Гул, скрип, звон или шорох могут обозначать время, память, присутствие другого человека, угрозу либо одиночество. Включение таких звуков в партитуру показывает: музыка начинается не у границы концертного зала, а уже в окружающем нас акустическом пространстве.

Шум как полноценный музыкальный материал

Истоки такого подхода связаны с ранним XX веком, когда шум перестал быть досадным отклонением от «настоящей» музыки. Луиджи Руссоло в 1913 году создал «Интонарумори» — механические инструменты, настроенные на разные частоты шума. Его «Искусство шумов» требовало расширить палитру композитора за счёт города, механизмов и стихии. Эдгар Варез в «Поэме электронной» соединил синусоидальные сигналы с шорохом, свистом, скрежетом и грохотом.

Пьер Шаффер затем превратил записанный и искажённый бытовой сигнал в самостоятельный «звуковой объект». Метод конкретной музыки отделил источник звука от привычного инструмента: поезд, стук или голос становились материалом, который можно разрезать, наложить и смешать с другими фрагментами. Так менялось представление о том, из чего сделано произведение.

Джон Кейдж развил эту идею, не отменяя партитуру, а включая её в процесс. В «4′33″» случайно возникающие звуки зала оказываются содержанием молчания. В «Концерте для фортепиано и оркестра» удары, царапанье и скрип подготовленного инструмента получают точную партитурную координацию. Случайность здесь не отменяет форму, а становится одним из её материалов.

Партитура превращает случайность в форму

Бытовой звук мимолётен и неповторим. Сегодня чайник может звучать иначе, чем завтра, а скрип зависит от температуры, влажности и устройства дома. Если композитор оставляет всё на волю обстоятельств, он получает событие, но ещё не произведение. Партитура задаёт параметры: источник, способ извлечения звука, продолжительность, громкость, повторяемость и пространственное положение.

Для этого существует несколько подходов. В одном случае звук описывают словесно, как сценическое действие. В другом — точными временными отметками, наподобие реплик актёров. Графическая партитура может передавать ритм и динамику линиями и фигурами. Запись с исходным материалом становится аудиопартитурой, а набор инструкций для музыкантов — вербальной инструкцией. Выбор формата уже решает, будет ли слушатель слышать источник, его строение или только возникающее напряжение.

Поэтому запись скрипа не равна живому скрипу. В записи можно вырезать паузу, собрать звуки в единый тембр или соединить приглушённый стук с резким щелчком. Партитурная организация превращает разрозненные сигналы в системы отношений. Из хаотичного шума возникают повторение, контраст, синкоп и постепенное нарастание, знакомые по другим музыкальным жанрам.

Бытовой шум отличается от звукового сопровождения фильма или записи атмосферы. В кинофоне он обычно поддерживает изображение, тогда как в музыкальном произведении может действовать самостоятельно. Если гул остаётся фоном, партитура его почти не использует. Если композитор выстраивает паузу перед ним, меняет тембр, противопоставляет источники или заставляет его повторяться, возникает собственный музыкальный смысл.

Как читать партитуры с бытовыми звуками

Для понимания такого произведения полезно рассматривать не только ноты, но и всю цепочку возникновения звука. Партитура может не объяснять, что именно нужно услышать: иногда источник намеренно оставлен неясным, аComposer рассчитывает на смешение конкретного образа и абстрактного шума. Однако логика действия обычно прослеживается через ритм, громкость, тембр и место звука в общей композиции.

Такой способ чтения позволяет заметить, что бытовой источник работает в произведении подобно инструменту, только его функции раскрываются иначе. Скрип может стать ударом, гул — протяжной опорой, а повторяющийся щелчок — метрономом с неожиданной биографией. Вопрос «что это было?» сменяется вопросом о том, какую роль композитор отвёл источнику в движении формы.

Театр тела, пространства и власти

Предметы в партитуре часто становятся участниками сцены. У Софии Губайдулиной в «Музыкальных игрушках» пишущие, щёлкающие и шуршащие игрушки взаимодействуют с фортепиано. Их привычная функция меняется: игрушка перестаёт быть декорацией и превращается в инструмент, подающий голос в общем ансамбле. Такой жест соединяет детское действие со сложной партитурой и обнаруживает музыкальные возможности вещей, созданных совсем для другой цели.

Тело исполнителя и сцена тоже могут стать частью инструментария. Композитор может записывать, как музыкант берёт чашку, снимает обувь, поворачивает голову или выдерживает длинную паузу. Пространство между источниками, расстояние до микрофона и даже шум зрителей меняют слышимый результат. Привычные предметы оказываются связанными с labor, от которого обычно скрыты технологии и повседневные условия их использования.

Однако выбор повседневного источника — ещё и вопрос о том, чей культурный опыт получает художественный статус. В кинокритике эта проблема обнаруживается в разборе несправедливых требований «белых» Оскаров: спор касался не только вкуса, но и доступа к признанию. Звуковая партитура не исправляет неравенство сама по себе, однако расширяет круг источников, которым культура присваивает художественную ценность.

Повседневность становится художественным языком

Сила бытовых звуков заключается в двойном движении. С одной стороны, они знакомы и легко узнаваемы. С другой, партитура выделяет их из привычного потока, заставляет прислушаться к вещам, которые прежде составляли незаметный фон. Художественный эффект рождается между узнаванием и остранением: источник остаётся частью жизни, но начинает существовать по законам ритма, громкости и композиционного баланса.

Это позволяет увидеть домашний мир не как нейтральную среду. Гудение холодильника, лязг посуды, стук стиральной машины или шорох пылесоса связаны с определённым временем, трудом и присутствием людей. Композитору не требуется прямой социальной программы: сопоставление и повторение таких сигналов уже способны выявлять скрытую механику повседневности.

Включите запись с бытовыми звуками, вслух назовите источники и проследите, как они перестраивают внимание: иногда главным героем оказывается не гул, а пауза перед ним. Оставаясь частью повседневности, эти звуки в партитуре получают второй порядок существования и заставляют нас слышать собственную жизнь как сочиненную.